MENU

Screenshot_237

12.06.2020 • Культура

Стану песенки каркать…

Наталья БОЧЕЧКО

Родилась в деревне Каска Онежского района в 1984 году. В 2006-м окончила ПГУ им. М.В. Ломоносова в Архангельске по специальностям «учитель начальных классов» и «педагог-психолог», в 2017-м — САФУ по специальности «журналист».
Жила в Архангельске, в 2007 г. переехала в Северодвинск — только потому, что очень понравился город: зелёный, чистый, с тополями и широкими тротуарами (до того видела его из окна маршрутки, когда ездила домой к родителям, в Онегу). С тех пор считаю Северодвинск родным городом. В 2012 г. вышла замуж. Сейчас мама двоих детей. Работаю в банке.
Стихи пишу с детства. Недавно начала пробовать силы
в прозе. Написала серию сказок «Усладов и его команда». Статьи и стихи публиковала в газетах «Онега», «Северный рабочий». В 2018 г. участвовала в международном литературном конкурсе на соискание премии им. А. Куприна, была награждена грамотой «За художественное мастерство».

Первое признанье
Слился лунный свет
с блеском фонаря.
Мы с тобой вдвоём:
только ты и я.

Ты хотел сказать,
но не надо слов,
Ведь на твой вопрос
уж ответ готов.

Серые глаза ближе всё
и ближе…
»Я люблю тебя», —
взгляд твой неподвижен.

Что-то губы шепчут,
словно заклинанье…
Робко, но надёжно
первое признанье.

Я была снегопадом
Я была снегопадом
всю вчерашнюю ночь.
Я летала, кружась,
над твоей головой.
Только ты, не узнав,
прогонял меня прочь
И спешил поскорее
вернуться домой.

Я тебя проклинала за то,
что ты глух!
Я тебя умоляла замедлить шаги!
Целовала я белыми стаями мух
Твои плечи и губы, глаза,
сапоги…

Гасила в отчаянье
звёздные свечи,
Чтобы ты заплутал
и остался со мной.
Ну а ты лишь втягивал
голову в плечи
И шагал сквозь меня,
равнодушно-чужой.

В моей снежной душе
растревожен был зверь.
Он так долго и крепко
до этого спал!
И когда ты захлопнул
железную дверь,
Ещё долго я билась
в холодный металл.

***
С работы домой
бежать не спеши.
Замедлив шаги недоверчиво,
Попробуй впитать
корнями души
Поэзию зимнего вечера…

Ворона
Я жизнь не ценю,
не венчаю короной,
Она не наполнена
смыслом и верой.
А в следующей жизни
я буду вороной —
Такой же бездушно-нахальной
и серой.

Я буду сидеть на ветвях
или крыше,
Гонять воробьёв,
ненавидеть сорок,
Летать так, как надо,
не ниже, не выше,
Плодить воронят
в свой положенный срок.

Тревоги и страхи людские
забуду.
Я в этом же мире оставлю себя,
Но думать куриной башкою
не буду
О полном абсурде его бытия.

Когда ж надоест мне
с азартом копаться
Здесь, в мусорных баках,
забыв о еде,
Я буду в замёрзшие окна
стучаться,
Чтоб люди твердили:
«Да это ж к беде!»

Я стану им песенки каркать,
но всё же
С сомнением будут
смотреть из окон.
И вспомню:
была человеком я тоже
И верила так же
в коварство ворон.

Холодный дом
Из холодной улицы
да в холодный дом,
Теплоту где глаз своих
прячут «на потом»…

Ледяное зеркало,
холодом дыша,
Смотрит в лица белые;
пятится душа.

Двери, льдом покрытые,
в комнаты ведут.
Ледяные статуи обитают тут.

Смотрят телевизоры и едят еду.
Каждый вечер, снежная,
я туда иду.

Вытираю иней я
стылых батарей,
Изучаю спины тех
ледяных людей.

Гасим свет, замёрзшая,
спать ложусь одна.
Позже примостится здесь
стылая спина…

Если солнце выглянет
посреди зимы,
То оттают комнаты
и, быть может, — мы…

Люди
Милые, грустные — разные
Люди.
Плачем, ругаем, жалеем мы,
Судим.

Рыбами бьёмся об лёд мы,
Страдаем.
Знаем, куда и зачем — нам?
Не знаем.

Добрые, хмурые -– разные
Лица.
Рёбер клетушка, за рёбрами —
Птица.

Бьётся, трепещет, о воле
Мечтает.
Знает, куда и зачем — ей?
Да. Знает.

Чужая душа — потёмки
Как про душу слова
ни вывязывай —
Не постичь до глубин, не помочь,
Хоть с три тома ты мне
нарассказывай,
Но человек человеку — ночь.

Чёрные волки
Там, за рекой,
живут чёрные волки.
Глаза их сверкают,
зубы скрипят.
Встану с кровати
и нож с дальней полки
Тихо возьму, пока все ещё спят.

Зубы черны их, как шерсть
на загривке,
Скалятся, злые,
пригнулись к земле.
Мелко дрожа —
нет от страха прививки, —
Быстро плыву между волн
в синей мгле.

Месяц висит, как и был,
меж домами,
Только не здесь, а на том берегу.
Из лесу волки
сверкают глазами —
Ближе и ближе, а я не бегу…

Что это?
Будто виляют хвостами,
Каждый пытается
ногу лизнуть…
Только и надо —
что встретить глазами
Страха глаза, устоять,
не свернуть.

Есенину
У окна, под негреющим пледом,
Я сижу в темноте, как сова,
И горюю над милым поэтом:
Бедный, бедный сорвиголова!

За границею рай — без черёмух,
Вот и рвался из рая домой.
Он в Россию бросался как в омут,
С обнажённой до крика душой.

Вижу я: «Англетер»,
пятый номер,
И зеркал голубых его гладь
Из-под век отражает: «Я помер.
Помер, но… Не хочу умирать».

***

Посвящается Сергею Есенину

В златоглавом жили
и бог, и мат…
Сердце бедное больше
не мечется?
Как и я, смотрел ты
сто лет назад
В профиль этого самого месяца.

С болью за пазухой,
свору смеша,
Пил, буянил,
а чтобы утешиться —
Плевался словами, когда душа
Заболит, загудит да зачешется.

Ты не умер — что ты,
только она —
Оболочка с земным
притяжением.
Видишь, блюдцем белым
висит луна,
Отражая твоё вдохновение.

Моя осень
Небеса серебрятся, как олово,
Жёлтой осенью крашена улочка,
Замерла я, стою, вскинув голову,
Пусть прохожие думают:
«Дурочка».

Высоко-высоко,
выше крыш иных,
Ветви тополя с небом целуются.
Отчего же не замер никто из них?
Отчего же никто не любуется?

Как же эта осень мне нравится!
Листья редкие
в воздухе плещутся…
Остальное пускай
хоть провалится,
Остальное —
мне только мерещится.

Завтра
Пусть завтра будет холодно,
и слякоть,
И сумрачно от пасмурных тонов.
Пусть завтра за окном
всё будет плакать
И будет горестно от чьих-то слов.

Пусть завтра самый близкий
позабудет,
Что без него мне жить
нельзя никак,
Пусть завтра ничего вообще
не будет —
И с этим примирюсь я кое-как.

Пусть завтра выйдут
все на свете сроки,
У бога я прошу лишь:
«Не забудь —
Пусть будем мы сегодня
не жестоки
И счастливы,
хотя бы по чуть-чуть».

Вечность
Сижу на кухне,
Окно без тюля,

Качаю сына,
Пою чуть слышно.

Смотрю на небо:
А в небе чайка

Парит безмолвно
Над шумом жизни.

И понимаю:
Мы — будем вечно,

А смерть — лишь правда
Для тех, кто умер…

Когда болеют дети
Я старая, стовековая,
Сижу со сгорбленной спиной,
Мешаю ложечкой для чая
Не чай, а хриплый бабий вой.

Любовь? Она сейчас некстати,
И даже странно, что была, —
Сижу в потрёпанном халате,
Не скинув крошки со стола.

И кажется: ещё не лето,
Хотя давным-давно тепло,
Что — листопад за домом
где-то
Или сугробы намело.

Смотрю в окно ужасно строго:
Зачем снуют туда-сюда?
И втихаря молю у бога
Чудес — не для себя, когда
Болеют дети…

Одинокая старость
Зачем я здесь живу —
Одна среди старья,
Среди кассет и книг
И мебели истёртой?
Там, где-то далеко,
Есть пляжи и моря,
Где так и не была
За годы жизни долгой…

Я каждый день с утра
Свой кофе сторожу
У газовой плиты,
Чтоб не сбежал из турки,
Ем булку — без всего —
Да за окно гляжу,
Дав перед этим корм
Своей облезлой Мурке.

Она здесь, как и я,
Живёт совсем одна:
Ест корм, глядит в окно —
И большего не хочет.
У батареи спит
И лижет шерсть она,
А когти о диван
Сто лет уже не точит…

Мне стал давно не мил
Цвет беж обойный стен.
Я вопрошаю жизнь:
«Как долго будешь длиться?
Ты стала мне как ад,
Ты стала мне как плен —
Никак не дашь уйти
К родным, любимым лицам».

Стираю пыль и жду,
Что как-нибудь с утра
Откроет дверь слуга
И встанет у порога.
И скажет мне без слов:
«Пойдём, теперь пора».
И уведёт туда,
Где только взгляд — до бога».

Отчий дом
Уже давно перекосилась рама,
Да и дом присел на правый бок.
В первый раз встречает нас не мама,
А железный, с ржавчиной, замок.

Смотрят окна тёмные, не светят
Для гостей, приехавших домой.
Дом не спит, он с тихой грустью
встретит:
»Заходите, я ещё живой».

Было время — не росла крапива
Сквозь мосточки около крыльца
И не знала я, что так тоскливо
Ощущенье близости конца.

Подготовила Ангелина Прудникова. Фото из архива Натальи Бочечко

Comments are closed.

« »